Крушение привычного цифрового уклада
Оснований полагать, что у российского политического режима накапливаются масштабные внутренние проблемы, стало заметно больше. Общество давно привыкло к тому, что число запретов растет, но в последние недели ограничения вводятся с такой скоростью, что к ним не успевают адаптироваться. Более того, они все чаще затрагивают повседневную жизнь практически каждого человека.
За два десятилетия жители страны привыкли к удобной цифровой инфраструктуре: при всех ассоциациях с «цифровым ГУЛАГом» она обеспечивала быстрый и относительно качественный доступ к огромному числу товаров и услуг. Военные запреты сначала почти не задели этот мир: малоиспользуемые в России западные соцсети просто исчезли, Instagram продолжили открывать через VPN, а массовый переход из одного мессенджера в другой произошел без критических сбоев.
Теперь же привычная цифровая реальность стала разрушаться буквально за считаные недели. Сначала последовали длительные перебои в работе мобильного интернета, затем под блокировку попал популярный мессенджер, а граждан начали активно «перегонять» в государственный сервис MAX. После этого под ударом оказались и VPN‑сервисы. Телевидение стало продвигать «цифровой детокс» и ценность «живого общения», но такая риторика плохо сочетается с образом жизни глубоко цифровизированного общества.
Политические последствия этого курса мало понятны даже внутри самой власти, поскольку ужесточение цифрового контроля реализуется в специфических условиях. Формальная инициатива исходит от силовых структур, политического сопровождения у нее нет, а многие исполнители в профильных ведомствах сами относятся к таким мерам критически. Над этим всем стоит глава государства, который одобряет новые запреты, не вдаваясь в технические и политические детали.
В итоге политика форсированных интернет‑ограничений сталкивается с пассивным или осторожным саботажем на более низких уровнях управления, вызывает открытое недовольство даже со стороны лоялистов и провоцирует раздражение бизнеса, местами перерастающее в панические настроения. Дополнительную злость подпитывают частые и масштабные сбои: действия, еще недавно казавшиеся элементарными — вроде оплаты картой или быстрой передачи файла, — внезапно оказываются невозможно выполнить.
Кто именно технически виноват в каждом отдельном сбое, для массового сознания не так важно. Для обычного человека картина выглядит однозначно мрачно: интернет нестабилен, видео не отправляются, звонки срываются, VPN «падает», оплатить покупки картой нельзя, деньги не удается снять. Проблемы обычно устраняют, но остается ощущение, что в любой момент все это повторится.
Общественное недовольство растет за несколько месяцев до парламентских выборов. Исход кампании предсказуем, но для властной элиты остро стоит иной вопрос: как провести голосование без сбоев, если информационный нарратив ускользает из‑под контроля, а рычаги реализации жестких решений сосредоточены в руках силовых структур.
Госмессенджер как инструмент уязвимости
Кураторы внутренней политики финансово и политически заинтересованы в продвижении MAX. Но те же люди привыкли к относительной автономии Telegram с его сложившимися сетями влияния и устоявшимися за годы правилами игры. По сути, значительная часть электоральной и информационной коммуникации развернута именно там.
Государственный мессенджер принципиально иной: он прозрачен для спецслужб, и вся политическая и околоэкономическая активность внутри него легко просматривается. Для чиновников и иных участников вертикали власти переход в такой сервис означает не просто координацию своей деятельности с силовиками, а резкое увеличение собственной уязвимости перед ними.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовиками — процесс не новый. Но формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные службы спецведомств. Этот блок, при всей неприязни к иностранным онлайн‑сервисам, все отчетливее раздражен тем, как именно силовые структуры с ними борются.
Кураторов внутренней политики беспокоит непредсказуемость ситуации и сокращение их возможностей управлять развитием событий. Решения, определяющие отношение граждан к власти, теперь все чаще принимаются в обход них. Параллельно добавляется фактор неопределенности военных планов и внешнеполитических маневров, что делает ситуацию еще более шаткой.
В этих условиях подготовка к выборам превращается в задачу с неизвестными: в любой момент очередной крупный сбой может резко изменить настроение в обществе, а также непонятно, пройдут ли голосования в атмосфере «мирного» ожидания или под прямым влиянием военной повестки. Это подталкивает систему к опоре на административное принуждение, где вопросы идеологии и публичного нарратива теряют смысл, а вес политтехнологического блока уменьшается.
Война дала силовикам мощный аргумент для продвижения нужных им решений под лозунгом всеобъемлющей безопасности. Но чем дальше, тем очевиднее, что подобный курс подрывает безопасность более конкретную и осязаемую. Защита абстрактной «безопасности государства» осуществляется за счет снижения безопасности жителей приграничных и прифронтовых регионов, бизнеса и бюрократии.
Во имя цифрового контроля жертвуют жизнями тех, кто не получает своевременные оповещения об обстрелах, интересами военных, испытывающих проблемы со связью, и мелким бизнесом, зависящим от онлайн‑рекламы и интернет‑продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительных выборов, напрямую связанная с выживанием режима, оказывается второстепенной по сравнению со стремлением к тотальному контролю над интернетом.
Так формируется парадоксальная ситуация, в которой не только общество, но и отдельные сегменты самой власти начинают чувствовать себя уязвимее именно из‑за расширения государственного контроля «на всякий случай». После нескольких лет войны в системе практически не осталось противовесов спецслужбам, а роль главы государства эволюционирует в сторону преимущественно формального одобрения и невмешательства.
Публичные заявления руководства страны ясно показывают: силовые структуры получили политический карт‑бланш на новые ограничения. В то же время эти же высказывания демонстрируют, насколько далеки первые лица от понимания технических и социальных нюансов происходящего и насколько не готовы разбираться в деталях.
Элита без гарантий и силовики без опоры
Парадокс в том, что и для самих силовых структур нынешняя конфигурация не выглядит безоблачной. Несмотря на доминирование силовиков, российский политический режим институционально во многом унаследовал свою довоенную форму. В нем сохранились влиятельные технократы, во многом определяющие экономический курс, крупные корпорации, от которых зависят бюджетные поступления, и внутриполитический блок, расширивший сферу ответственности за пределы страны. Стратегия тотального цифрового контроля проводится без согласия этих групп и вразрез с их интересами.
Возникает вопрос о том, кто кого в конечном счете подомнет под себя. Сопротивление со стороны элит подталкивает силовые структуры к еще более жестким действиям, вынуждая их удваивать усилия по перестройке системы под собственные нужды. Ответом на публичные возражения лоялистов, по логике происходящего, станут новые репрессивные шаги.
Дальше ключевой вопрос в том, приведет ли усиление давления к росту внутриэлитного сопротивления и хватит ли сил у спецслужб, чтобы с ним справиться. Дополнительную неопределенность создает все более распространенная мысль о стареющем лидере, который не демонстрирует ни четкого плана завершения военных действий, ни стратегии «победы», слабо ориентируется в реальном положении дел и все меньше желает вмешиваться в работу подчиненных силовых аппаратов.
Политическое преимущество главы государства всегда строилось на представлении о его силе. Если он начинает восприниматься как слабый, он перестает быть нужен кому бы то ни было, включая силовиков. На этом фоне борьба за будущую конфигурацию воюющей России вступает в активную фазу, а курс на всеобъемлющий цифровой контроль становится не только инструментом давления на общество, но и ареной конфликта внутри самой элиты.
